?

Log in

No account? Create an account

Стивен Кинг. Как писать книги

Mar. 31st, 2013 | 04:50 pm

Лет 10 назад в каком-то журнале я прочел что Стивен Кинг написал книгу о том, как писать книги. Тогда я был знаком с ним опосредованно — по экранизациям, и не испытывал тех чувств, что сейчас. К тому же, рецензия на книгу была написана в том ключе, что, мол книга больше о проблемах писателя с алкоголем и наркотиками, чем о предмете. Как же мне жаль, что я прочитал эту рецензию.

Упомянутая книга — один из важнейших трудов для писателя (и читателя!). А рецензент, скорее всего, не дочитал до того момента, где Кинг максимально просто, доходчиво и предметно пишет о том, как же нужно писать, он
отлично разложил по полкам (буквально) из чего складывается произведение, и что является признаками плохой писанины.

Первым номером в этом списке идут наречия. Это та часть речи, которая отвечает на вопрос «как». Тут один из моих любимых примеров — «гневно сказала она».


Кинг объясняет подобное неуверенностью писателя. Для меня это просто глупость и повод больше никогда не открывать книги таких писунов, потому что если характер действия не ясен из самого контекста — человек занят не своим делом, и ему стоит «попробовать себя в чем-то еще».


Можно заметить, что наречия особенно часто встречаются в диалогах, это называется «атрибуция диалога». Не обязательно запоминать это словосочетание, тем более, что без этой атрибуции можно прекрасно обойтись, более того — это абсолютно необходимо.


Стивен Кинг предлагает писать просто «сказал он», или «сказала она». Это напрямую противоречит тому, как учили писать на уроках литературы в школе (помните все эти дешевые неуклюжие «выпалил, отрезал, вскричал, проскрежетал?), но нужно быть напрочь лишенным чутья, чтобы не понять как же все-таки лучше.


Более того, тут лично я еще более радикален чем Кинг — я считаю что эти «сказал»/«сказала» тоже должны умереть. Если писатель не может справиться с тем, чтобы было понятно без объяснений, что сказал он, что сказала она, а что является голосом автора — может он черт его возьми, не своим делом занят?


Еще один пример, на этот раз из книги: «он резко закрыл дверь». На мой взгляд это никуда не годится. Да, нам важно, что он закрыл дверь именно резко, но как насчет контекста? Если он закрыл дверь во время ссоры, скажем, с женой — неужели нам нужно будет дополнительно пояснять, что он закрыл ее именно резко?


Далее по тексту: есть сорт писателей, которые во избежание наречий накачивают стероидами сами атрибутивные глаголы, результат известен любому читателю. — Брось пушку, Аттерсон! — проскрежетал Джекил. — Целуй меня, целуй! — задохнулась Шайна. — Ты меня дразнишь, — отдернулся Билл.


Второй в списке смертных грехов — страдательный залог. «Мой первый поцелуй всегда будет восприниматься мной, как время, когда был начат наш роман с Шайной». Это отвратительно. Страдательному залогу место в объявлениях из ЖЭКа на дверях подъеза «В период с 12.06 по 19.06 в доме будет произведено отключение горячей воды в связи с проведением плановых работ. Администрация.»


Тртетье — чрезмерное усложнение. Оно объясняется тем, что многие писатели не используют простые конструкции, потому что боятся показаться не достаточно умными. Особенно, кстати, это характерно для наших российких авторов. Тут им следует поучиться у Буковски, Довлатова или даже Хемингуэя: «Он пришел к реке. Река была на месте». Это же гениально, разве нет?


Четвертое — (я бы поставил на первое место) ощущение правды. Очень часто писателю сложно верить. Это одна из самых «субъективных» областей, просто потому, что у всех разный уровень восприятия, и кого-то нужно ткнуть носом в то, что описания избыточны, или персонажи не живые или их мотивации не ясны и проч. А кто-то просто чувствует «я тебе не верю».


В общем, там еще много чего важного и полезного. Но даже по этим нескольким отрывкам становится понятно, что российская литература страдает от всех этих недугов и уже очень давно. А ведь это всего лишь четыре пункта, а там их — целая книга, или даже две: Кинг в своем труде ссылается на книгу Уильяма Странка и Э. Б. Уайта, Элементы стиля первое издание которой вышло в 1918(!) году.

Показательно, что в России книга ни разу не издавалась.


Резюмируя — Книга Стивена Кинга «Как писать книги» (вместе с Элементами стиля) пополняет фонд «Самых Важных Книг Для Писателя», в которую на данный момент входят Юрий Олеша (Ни дня без строчки), Чак Паланик (Фантастичнее вымысла), Джек Лондон (Джон ячменное зерно), Дж. Дэвид Сэлинджер (Над пропастью во ржи), Чарлз Буковски (Хлеб с ветчиной) и Джон Фанте (Подожди до весны, Бандини).

Link | Leave a comment {4} |

Последний патрон

Feb. 24th, 2012 | 12:17 am

Грустно даже не то что я сорвался со скалы, так никому и не рассказав об этой записке. А другое. Когда я лежал внизу, щурясь от солнца, усиленного линзами слез, я думал о том, что никто не узнает что это было мое любимое дерево — не потому, что я особенно много времени проводил под ним, хотя и поэтому тоже. Никто никогда не узнает о том, что ветки того дерева, простертые над моей пятнадцатилетней головой были мне лучшим утешением когда-то. Для кого-то это просто дерево. Его может даже обоссать какой-нибудь невежественный дог. И ни его хозяин, хотя какое мне дело до его хозяина, ни вообще кто-либо не будет знать что это не просто дерево. Это мое дерево. Потому что оно научило меня тому, как не сойти с ума. 

Оно всегда было там. Можно лежать в кровати, пытаясь взглядом заморозить уже видимые на стене напротив часы, вскочить и выбежав на улицу, найти его на том же месте. И ему будет все равно, сдал ли я алгебру или разбил чайник, или даже не чайник. Оно будет там как и пятьдесят лет назад. Ему просто безразлично. Я завидовал ему. 

Но теперь я понял, что ему безразлично не только, то, что со мной происходит, но и мое существование вообще. Я лежал у подножия скалы цвета запекшейся крови, напрочь забыв и о тайнике и о записке. Дерево заняло все мои мысли. Я думал о том, что сейчас там глубокая ночь, и оно, должно быть, стоит по пояс в едком тумане, такое же безразличное как и всегда. И даже если они найдут эту записку на мне, это ничего не изменит — той девочки давно уже нет, ее имя носит неизвестная мне волчица с глазами из сапфира. 

Вместе с паспортом люди должны менять имя. В двадцать один, в двадцать семь и в сорок четыре года. Это какой-то заговор. Наверное раньше так и было, но потом кто-то решил что так за всеми не уследишь и отменил этот обычай. Когда я буду богом, я его верну. 

Я разглядывал нездешнюю скалу цвета запекшейся крови, о которую цеплялось брюхом всякое зазевавшееся облако, размышляя о том, сколько жизней на счету у этой скалы и за каким чертом меня сюда понесло. И тут до меня дошло — все это было ради того, чтобы я нашел этот тайник со злополучным клочком бумаги, спрятанный за тем уступом, где я собирался передохнуть. Отличное слово. Вот и передох. Хотя, еще не совсем. Я мыслю, следовательно, существую. И все же, падать с высоты двенадцати метров в мои планы не входило. Значит, это были не мои планы. Или их не было вообще.

Как вести себя с теми, кто носит имя того, кто пятнадцать лет назад был твоим последним патроном? 

— Я когда-то жил в этом доме, еще до войны. Можно посмотреть?
— Ммммдддда-да, проходите.
— Как ту все стало... Современно. Вот тут у нас стоял шкаф. Я прятался в его антресолях от цыган.
— Да что вы говорите.

Хозяйка обняла себя за плечи, хотя не похоже что тут холодно, и ходит за вами по пятам и ее неловкость, природу которой вы не понимаете, тут же передается вам как радиоволна.

— А тут у нас был немецкий рояль. Не пианино, представляете — рояль! 
— А это разве не одно и то же?
— Нннннет. Рояль он такой... Можно я отогну ковер?
— Что? Как зачем зачем ковер? — смотрит на мужа.
— Может в другой раз?
— Я хотел показать вам следы, показать какой большой был рояль...
— Не думаю что. Мы с тех пор уже десять раз все переделали.
— Это же паркет. А ну да, понимаю. Ну что ж, я уже кажется опаздываю у меня пара встреч в этом районе.
— Вы заходите.
— Угу.

Вот примерно так все и происходит. 

Наверно, нельзя оставлять последний патрон. Его нужно истратить. А гильзу, если повезет, потом подберет какой-нибудь мальчуган и сделает из нее свистульку.

Link | Leave a comment |

Последние дни

May. 3rd, 2011 | 05:45 pm

Это со мной я уже не знаю сколько. Всю жизнь — это не слишком яркое определение. Хотя и наиболее точное. Уверен, что не только со мной.

Я говорю о тревоге. Я говорю о вечной гонке за чем-то. Я говорю о дроблении своей жизни на периоды. Периоды от. Периоды до.

Меня практически всегда не покидает ощущение что я живу последние дни. Дело не в квартирной плате или периодическом отсутствии работы. Хотя, если бы это вовсе не имело отношение к тревоге, я бы и не упомянул об этом.

Я отчетливо помню один день из школьной жизни — я был тогда в девятом классе. Накануне экзамена мне позвонил приятель, и спросил о моих планах на завтрашний вечер. А я ничего не мог ему ответить, потому что завтра был экзамен по алгебре, и я был не способен даже просто представить себя после этой отметки во времени.

Я заметил, что это ощущение возвращается всегда, даже если оно когда-то уходит. на время. А уходит оно крайне редко и неохотно. Я пытаюсь понять, что с ним делать. У меня чувство, будто мой фонарик слишком слаб и не добивает дальше трех метров. Страх, во всяком случае, сознательный, тут не при чем. Я не боюсь будущего. Об этом свидетельствует хотя бы то, что я легко бросил учебу, так же легко бросал любую работу если она мне не нравилась. Нет, страх перед будущим тут не при чем.

Тогда что же это? Я не знаю.
Не нужно советовать мне буддизм или еще какой-нибудь -изм. Я крайне недоверчиво отношусь к предметам массового культа. Там где натоптано до меня, мне не интересно. Я вряд ли куплюсь на средство от всего, если оно упаковано в захватанную коробку. Гордость и предубеждения? Если угодно.

От тревоги помогает изменение сознания. Я уже где-то писал о своих средствах. Кроме общепринятых — препараты, депривация сна, медитация и секс, у каждого есть еще и свои средства. Они помогают, но, черт возьми, ненадолго. Я ненавижу теоретизировать, но у меня подозрение, что ответ на вопрос в чем причина тревоги, нужно искать в самой культуре нашего воспитания.

Речь не только о двоичности ее но и о том, что наши фонарики направлены не под ноги, а куда-то вдаль. Что приводит к тому, что мы беспрестанно спотыкаемся.

Окей, не мы — я.

Link | Leave a comment {1} |

Комфортабельная изоляция

May. 3rd, 2011 | 05:42 pm

 Осенью в лужах нет неба. Я не знаю, кто написал сейчас эту строчку, но это точно не я. И не только потому, что мне не нравится как звучит — неннеба.

Хотя, я с ним согласен — неба нет.

Может эти, а может какие-то другие мысли скребли стенки плавательного пузыря у меня в голове, пока я стоял на улице пытаясь понять, где мне найти выпить.

Они никогда не смотрят в мою сторону. Мы как будто принадлежим не то что разным мирам, но даже — разным системам координат. Или — системам в которых совершенно разные понятия о системах координат.
Пока я стоял, перебирая свободной рукой свои копейки и думал о небе, которого нет, она... Вот сейчас я в затруднении. «Прошла» — это совсем не то, что она сделала. В общем, раз уж мы взялись за всякие там системы координат, то — она переместила свое тело из одной точки трехмерного пространства в другую, по траектории, пересекающую вектор моего движения.

И даже не взглянула на меня. А пока я нащупывал в кармане восемь рублей мелочью, она нащупывала в своем кармане — брелок от охранной системы.

Печально.
Тут играет Bitter Sweet Symphony и я иду по улице, освещенной осенним солнцем и пою о ней с равнодушным видом.

Но все это — не правда. Однако, так принято у «писателей» — редактировать реальность. Отстой.

В действительности, я шел «домой» с бутылкой дешевого вина в дурацком желтом пакете, и попав в облако парфюмерии, чисто инстинктивно определил источник происхождения — она только что положила на пассажирское сиденье бумажный пакет с логотипом ювелирного магазина. И я не подумал ничего из того, о чем написал выше. Но это беспроигрышный прием, так?

Ненавижу
беспроигрышные
приемы.

И они часто смотрят на меня. По-разному. Кто-то с интересом, кто-то — едва-ли не вздергивая верхнюю губу.

Но я не покупаюсь на всю эту гофрированную бумагу. Я знаю что у нее торчит нитка из шва на трусиках, что у нее в коридоре обои слегка отстали от стены, и что в прошлом месяце она уронила телефон в унитаз в туалете какого-то ночного клуба, пока блевала после восьмого мохито, я так же знаю, что она понятия не имеет как пишется слово «мохито», даже несмотря на то, что она пьет его каждые выходные. Мне известно, что у нее отломана одна ручка на дверце кухонного шкафа и что она до сих пор не может запомнить, в какую сторону откручивается крышка бензобака, и что у нее не возникает ни малейшего порыва узнать, что значат эти значки на внутренней стороне солнцезащитного козырька над пассажирским сиденьем.

Я прекрасно понимаю что все это — оберточная бумага — все эти «лабутены» с чулками на которых сзади полоска по всей длине.

Короче, меня не вводит в заблуждение ни ее френч ни ее маникюр ни. Не надо третьего. Никаких приемов.

Пока я смотрел, как она пытается попасть своими коготками по кнопочкам телефона, я снова подумал, что где-то, наверное, я свернул не туда.

Ведь это не сон. Я не очнусь ото сна, прячась от солнца под льняным черным одеялом без пододеяльника, не спущу ноги на прохладный паркет, не пойду спотыкаясь в ванную, по пути прихватив недопитый грейпфрутовый сок. У меня не будет стального полотенцесушителя с электро-подогревом (у кого я это спиздил?) У меня не будет стеклянной ручной соковыжималки (не хочу менять эти два слова местами). И все же, мне до сих пор кажется, что это все есть, но я сам не хочу протянуть руку.

Я не проснусь в комфортабельной изоляции.

А еще она с успехом играет роль любящей жены, складывая бумажные пакеты с покупками (обычные пакеты это не круто) на стол с неизменной вазой, полной фруктов, в бликах от пузатых винных бокалов. И эти багровые салфетки на столе. Зачем они тут, если за этим столом все равно практически никто не ужинает?

Вот видишь, как сложно мне воздерживаться от беспроигрышных приемов? Я не хочу ими пользоваться. И именно поэтому, мне пришлось научиться это делать.

Это все не сон. Моя жизнь вот она — сейчас. В этом желтом целлофановом пакете в этой мостовой, мерцающей как гроздь черного винограда, в этих исцарапанных очках в этих никогда не модных штанах. Сейчас, где я не знаю, где моя зубная щетка, сейчас, когда я не знаю, где я буду спать.

Ну вот опять. Я оставлю, иначе, эти приемы.

Link | Leave a comment |

Пепел и луны

May. 3rd, 2011 | 05:24 pm

 Как распознать — то, что перед тобой, это искусство или колбаса? Я недавно сформулировал, как.

Так, стоп. Больше никаких подводок. 
Ну, знаете, типа «вкусы у всех разные, но никто не будет спорить». Бля!
Если никто не будет спорить, то нахера тратить время на это бормотание?

В общем, так. Мне повезло — я с первого взгляда могу отличить искусство от колбасы.

Так вот. Мне повезло. Я так умею. А как узнать, что перед тобой? Я не говорю о рецептах. Нет никаких рецептов. Одни и те же ингредиенты, смешанные одинаково в разных полушариях планеты дадут разный результат, так что. Рецептов нет. Но вот что любопытно. Дольше всего живут произведения, чье рождение не было обусловлено. Автор просто почувствовал необходимость что-то сделать. Не потому, что ему было нечем заняться или нечем заплатить за квартиру. А потому, что по-другому он не мог.

И я не знаю как объяснить. Но на таких вещах есть какой-то след. Они какие-то настоящие, что ли. В них есть кровь, пот, слезы, вода, свет, снег, луны и пепел.
Почему это так? Потому что если ты пишешь сам, для себя, ты пишешь честно. Потому что, иначе, ты выешь себе мозг. Или выебешь. Кому как нравится.

Потому что, если ты что-то делаешь за деньги, и это что-то не нравится тому, кто платит деньги, и он попросит тебя переделать, то ты переделаешь. Потому что деньги нужны. Потому что жене нужны новые сапоги, Алешке нечего надеть на утренник, колесо вот недавно поменял, на свидание пригласили, надо будет потратиться, не идти же в кафешку как студент и прочая бытовуха. Вы сами знаете, мне ли рассказывать.
____________________________________________________________________________

И вот ты — писатель. Ты начал так хорошо. Выстрелил, как они говорят. Писал по-честному. Конечно, где-то глубоко внутри себя ты лелеял надежду, что вот напишу что нибудь крутое, меня каааак заметят да как заключат со мной контракт.

И тебя заметили. И заключили с тобой контракт. И ты им пишешь что-то. Что-то настоящее. Приносишь в дрожащих руках рукопись. Ну, не рукопись, конечно, а крепкую как доска стопку бумаги. Перед тем как отдать ее в руки издателю, ты выравниваешь торец стопки о стол. Не потому что он неровный, а чтобы еще раз услышать этот стук. Сейчас ничто не может быть приятней для тебя чем этот стук. Очень похоже на звук, который ты слышал в шесть лет, когда рискуя прищемить пальцы, резко захлопывал коробку от шахмат. Ты только затем ее и брал — чтобы похлопать. А не затем, чтобы передвигать по ней эти странные черно-белые фигуры.

Издатель звонит через две недели. Назначает встречу. На встрече он ведет себя и разговаривает с тобой уже как-то по-другому. Еще бы. Ему больше нет нужды производить на тебя хорошее впечатление “эти писатели как они меня заебали. каждый второй — самовлюбленный кретин. воображает себя Воннегутом или еще кем покруче. Но ничего, они все ломаются в итоге.” Так вот, издатель больше не любезничает с тобой и говорит сухо и по делу.
— Ну что, материал неплохой, но требует доработки. Ты же знаешь — идеальных романов не бывает. За тем мы сюда и поставлены, как говорится.
“Материал” думаешь ты. “Да Воннегут был бы рад со мной обсудить его за кружечкой эля!“ Но перед глазами проносятся все часы, дни недели, когда ты слезящимися глазами провожал бегущий вперед курсор, не давая ему останавливаться ни на секунду. И потому вслух ты говоришь “Ну конечно, я понимаю. Мне тоже показалось что в паре мест метафоры какие-то...”
— Угум. Угум. Хм. Нет, вы меня не поняли, я не совсем это имел в виду. Ну хорошо. Давайте разберемся. Скажем, вот этот сюжет — про парня, который такой весь из себя бунтарь, играет в группе на барабанах, трахает все что шевелится, чтож это хорошо интересно так. По-молодежному. Он такой бунтарь разумеется. Так вот, потом. Что потом с ним происходит?
— Он встречает девочку.
— Ну да, он встречает девочку. Тут все правильно — он в нее влюбляется, куда же без этого. Но тут появляется конфликт — это все правильно и прекрасно, хотя написано слегка скомканно, но... Что? Что-то не так?
— Нет-нет. Все верно. Я хотел немного внести сумятицы как бы сим...
— Да да, разумеется. Так вот, появляется конфликт — она вся такая из себя красивая, ухоженная, напомаженная. И что же дальше? Ебля, пардон, соитие и прочая романтика. Это все хорошо. Потом она ставит ему разумеется ультиматум, она ведь не на рынке свои лабутены покупает, райт? Ой, простите, я тут в лондон летал давеча на выставку, еще не отошел. Так вот, она ставит ему ультиматум. Мягко так, это хорошо. Это, конечно, скрадывает контрастность, ну да ладно, это всегда можно подправить.
— Но ведь
— Да, да, так вот, он значит бросает эти свои разумеется барабаны, идет делать рекламные макеты, перестает трахать все что шевелится, и у них любовь и все дела. Это тоже разумеется, хорошо это я понимаю.
— Так что же не так то?
— Пока все так. Что там дальше. Ах, ну да. Проходит несколько лет. Он открывает свое рекламное агентство. Они весьма обеспечены. Это хорошо, это как бы перемотка, правильно. Надо экономить. Тонкие книги лучше продаются, их в метро можно за два дня прочитать. Мы тут понимаете исследования проводили, так вот, людям не нравятся толстые книги. И их можно понять, их можно понять. Ну вот кто скажите мне на милость будет тратить на книгу месяц своей жизни? Вы посмотрите на ритм жизни, на эти скорости с которыми мимо нас проносится информация. Книга уже не так актуальна, она медленная, аналоговая, по ней нельзя сделать контекстный поиск, в нее не встроить рекламу и... Ах да, о чем это я.
— Прошло несколько лет.
— Верно. Нет, погодите, я не договорил. Так вот, это вы правильно сделали что не стали описывать все эти несколько лет. По нашим исследованиям, лучше всего продаются книги, весом от 20 до 40 грамм и форматом не более, чем 100 на 150 мм. И это можно понять. Вы видели эти сумочки? Ну что скажите на милость там можно уместить. Да. Хм. Так вот. Хотя, с другой стороны, большие объемы можно разбить на несколько книг. Это тоже неплохой способ повысить оборот. Рита, запиши, пожалуйста — подумать насчет исследований мнений покупателей относительно серий
— Читателей
— Ах, ну да, разумеется читателей. Хотя, читатель это тот же покупатель, а? А покупатель — читатель! Хахаха. Так о чем это мы.
— Прошло несколько лет.
— Точно. Прошло несколько лет. Каких лет?
— Бунтарь. Барабанщик. Влюбился. Ультиматум. Работа. Свадьба. Прошло несколько лет. Богатство.
— Ну конечно. Я гляну в листок свой. Так, вот. Прошло несколько лет и так что по- понему... Почему? Не понимаю. Не помню что я хотел этим сказать. Рита, что я хотел этим сказать?
— Вы хотели спросить, почему все не закончилось успехом.
— Успехом?
— Он добился успеха, потом однажды его жена уехала на острова а он напился и встретил своего старого соратника по рок группе.
— Ах ну да. А потом.
— А потом они пошли напились вместе, соратник разозлил бунтаря и тот по пьяни купил целую звукозаписывающую студию. Хотя хотел купить только лишь барабанную установку.
— Спасибо, Риточка. Вот, во первых это мне не понравилось — это не реалистично. Зачем он купил целую студию? Так не бывает.Он бы мог купить барабан.
— Он был пьян. Захотелось играть на барабанах. На улице ночь. Все магазины закрыты. Вспомнил про звукозаписывающую студию, самую крутую в городе, где они записывали звук для рекламы. Поехал туда, попросился поиграть ему сказали что надо заказывать заранее что тут вам не реп база на что она разозлился и купил эту студию вместе с барабанами. И всех выгнал и стал играть. Попросил бывшего директора съездить за ромом еще.
— Хм. Так не бывает. Ну хорошо, положим так. Ну так и что же стало потом? У него не вышло с барабанами, ну понятно, стар уже. Но зато он сделался покровителем всяких крутых команд. Положим так. Это даже свежо.
— Даже.
— Что-то не так?
— Это я спрашиваю — что не так то?
Так вот, после того как он стал покровителем крутых команд, однажды происходит так что к нему приходит его бывшая группа. Он не сразу узнает об этом, так?
— Да. Потом, когда он об этом узнает, он поражен тем насколько они стали крутыми. И он дико счастлив что сможет им помочь. А они здорово выросли. Хотя их никто не знает — денег то нет на запись, раскрутку. Да и они сами сидят себе и не пытаются себя куда то двигать. Но они очень крутые. Очень. И тут он решает что поможет им с записью альбома а не просто с местом для репетиций. Они начинают записывать альбом.
— Почему они пустили его за барабаны и зачем доверили аранжировки и все остальное?
— Они его любят до сих пор. Посидели побухали, вспомнили былое все дела.
— Ну хорошо. Но ведь можно ведь остановиться на хэппи энде! Ну можно ведь! Зачем зачем все это? Почему их дебютный альбом проваливается?
— Потому что он со своими деньгами нанимает лучших саунд продюсеров, катает ребят повсюду с собой на вечеринки с коксом и сексом, саунд продюсеры — это не то чем была сильна эта группа! Не то! Они вытравили жизнь из нее! Все эти пластмассовые биты, все эти аранжировки, бэк вокал и спецэффекты. Они затопили их ярость, их настоящесть!
— Вот! Вот это я считаю лишним! Альбом должен выйти и должен быть крутым! Вот и хэппи энд!
— Нет все не так.
— А что так? Так как ты написал? Альбом проваливается с треском, группу начинают ненавидеть все кроме прикормленных критиков? Это по-твоему так? А что потом? Издатель трясет пачкой листов — что потом?! Он избивает свою жену, насилует ее, пытается вскрыть себе вены. Это что литература?! Да кто это будет читать?!
— Я.
— Вот оно что?! В общем так. Меняем эту чернуху на хэппи энд. Альбом выходит, друзья счастливы, они снова вместе.
— Нет.
— Ну как знаешь. Ладно, я даю тебе неделю на размышление.

И пока он проговаривает эти слова, перед твоим мысленным взором снова возникают все страдания которые ты перенес пока писал это, как ты слеп ночами, как мерил комнату шагами, как твоя женщина превратилась в истеричную суку потому что ты не приносишь в дом денег. Ты думаешь обо всем этом. И решаешь все переписать. Не так как просит он. Ты решаешь добавить еще одну сцену — ту, которую вы только что прочитали.

А потом ты уходишь и узнаешь -- издатель раньше был писателем. Но потом влюбился. Или ему так показалось.

Link | Leave a comment {1} |

скоростьвремярасстояние

Dec. 5th, 2010 | 08:36 pm

время беспощадно к людям. так принято думать. но это не так. это очередная попытка оправдать свое бессилие. или безволие. и ему, времени, даже не все равно — потому что его, времени — нет. я сейчас не пытаюсь филосовствовать. я бы вообще утилизировал философов по специальной программе утилизации философов. но об этом в следующий раз.

так вот — время появляется только через изменение. возьми штатив, поставь на него видеокамеру и сними камень, лежащий на дороге. пусть кончится кассета — 90 минут. 135 000 кадров. сто тридцать пять тысяч. я отдам тебе свою женщину и свою ярость, если ты сможешь отличить первый кадр от ста тридцати пяти тысячного.

а это всего лишь кассета, на которую может быть записано лишь двадцать пять кадров в секунду. тебе кажется что это много? разумеется, люди просто договорились, что камера должна снимать 25 кадров в секунду. но есть камеры, которые снимают 1 000 кадров в секунду. и 5 000 и 50 000 кадров в секунду. представляешь, пятьдесят тысяч кадров в секунду. вот тут начинается самое интересное — если есть камеры, которые снимают происходящее со скоростью 50 000 в секунду, получается что, получается что... получается что в секунде нашей жизни еще больше кадров?

а мне вот интересно, с развитием техники наступит такой момент, когда между кадрами мы увидим темноту? или рябь, как при попытке снять на камеру изображение на экране телевизора?

дам тебе насладиться этой мыслью.

ну все, хватит — нет.

потому что наша жизнь прокручивается со скоростью... вот тут у меня затруднение. представь себе секунду как емкость, пусть она будет стеклянной. так вот, наполни эту секлянную коробку фотографиями, посмотрим, сколько в нее вмещается.

да, это сложно, ведь нужно знать, какой толщины эти фотографии. чему равна предельно малая величина? очевидно, она должна быть достаточной для того, чтобы считаться существующей. сколько это? толщиной в молекулу? в кварк?

ты думаешь кварк — наименьшая возможная величина? нет? это гугл так думает? ну да, как же. если это предельно малая частица, то — из чего сделана она? не ломай голову, нет понятия предельно малая частица. точно так же как нет понятия «предельно великое число». люди просто договорились, что следует понимать под тем и другим. понятно почему? потому что если к любому числу прибавить единицу, то оно будет больше предыдущего. об этом лучше не думать, напоминаю — я лишь пытаюсь проиллюстрировать емкость секунды. а еще, если считать единицу наименьшей величиной из тысячи, то это мало, но все же как-то... «представимо»: ну да, единица это очень мало. а если та же единица — это наименьшая величина из бесконечного великого числа?

сложно, да? не могу удержаться от того, чтобы не сказать: но ведь секунда — тоже величина условная. ладно, стоп, даже не думай о том, что эту стеклянную емкость вполне правомерно можно уменьшить, оставим это каким-нибудь астрофизикам-теоретикам.

я ведь совсем не это хотел сказать, я хотел озвучить простую мысль — в секунду твоей жизни умещается столько кадров, сколько ты можешь в нее уместить.

но время при этом рождается только в движении. а движение — нет, не жизнь. движение это последовательная смена кадров с различным изображением.
а как тебе такое соображение — возможно, наилучшей иллюстрацией нашего мира служит то, что говоря о движении, мы не можем сказать просто «сто километров». это ничего не говорит нам о скорости движения. другое дело — сто километров в час. двадцать пять кадров в секунду. пять таблеток в день. восемь часов в сутки. девять женщин в год.

чтобы не забыть — помнишь нашу камеру? направь ее на небо и нажми кнопку REC. потом посмотри что получилось — движение. а теперь выдерни любой кадр с облаком и распечатай — много в нем движения?

и если быть честным до конца — этот камень, он тоже движется, правда меденнее тебя. может со скоростью два кадра в месяц, но движется. как-то же он попал на эту дорогу? а ты наблюдаешь единственный кадр. потому что у тебя нет времени или желания подождать следующего.

но все это так, размышления перед сном, и они вовсе не делают мне чести, точно так же как и то что я оправдываю свою слабость перед временем, которое отлучает писателей от пера и чернил, давая взамен нули и, если повезет, единицы, тем, что пишу с маленькой буквы — обходясь, в отместку, лишний раз без нулей. и даже, если повезет, без

Link | Leave a comment {2} |

Воображение

Aug. 30th, 2010 | 04:27 pm

Раньше воображение мне представлялось свободным пространством в зазорах между шлакоблоками правил (пол года назад я бы добавил «и условностей»).

Правила определяют нормы и последовательность действий для самых разных ситуаций и я не буду сейчас устраивать тут настольные бунты, призывая бороться с правилами. Они действительно нужны чтобы делать все правильно. Другое дело, что правильно — не значит «хорошо» или, тем более — «наилучшим способом». И еще — правила нужны тем, у кого нет воображения. Если вас задела эта фраза, значит вы попали в мой капкан. Так вот — я вовсе не превозношу воображение. Я лишь пытаюсь отдать ему должное в меру сил (или воображения).

Я никогда не придавал особого значения этому «дару». Как я уже сказал, мне оно казалось необязательным, хотя и приятным дополнением к жизни, вроде трехсекундной тишины в начале песни или синих шнурков на кедах. Я думал, это побочный эффект мироустройства — если стеклянный стакан доверху наполнить металлическими шариками, между ними неизбежно останутся пустоты — не было такого умысла, но они остались. В общем, у меня был комплекс неполноценности, потому что, единственное чем я обладал, было воображение. Естесственно, если считать воображение лишь степенью свободы, необходимой для выбора другой пряжки для ремня, тут нечем особо гордиться. Но однажды я понял — воображение это не просто дребезг жизни на кончике ножа мясника, это нечто большее. Более того, это необходимый инструмент выживания. Как минимум.

Если рассматривать все в плоскости социальной интеграции и выживания, я бы сказал: воображение — это способность человека действовать в не регламентированных правилами обстоятельствах. Это чтобы вы почувствовали утилитарную ценность воображения. Вообще я думаю, что в компьютерных играх к характеристикам персонажа — силе, наблюдательности, уму, выносливости, харизме и удачливости, вполне можно добавить «воображение».

Я не хочу сейчас рассуждать о ценности его для писателя или художника. Для них это не только скальпель но и плоть. По крайней мере, так принято думать. Так вот. Я не знаю ничего о заповедях для писателей, но я совершенно точно уверен в одном — нельзя пользоваться общеупотребительными выражениями — дым коромыслом, багровый закат, спертый воздух и прочее, сами дополните список. Но я не совсем (или совсем не) понимал почему. Ну, то есть, я считал это просто пошлостью и признаком плохого вкуса. Все немного сложнее — пользуясь такими клише, автор лишает воображение пищи. Прежде всего, конечно речь идет о воображении читателя. Хотя, это с какой стороны посмотреть. Его собственное воображение так же со временем вполне может если не атрофироваться, то облениться и уйти в отпуск. Мы уже выяснили, что воображение — это способность действовать в нерегламентированных обстоятельствах. Не обозначенных, или не ограниченных, кому как больше нравится — правилами.

Для чего нужны правила? Безусловно, прежде всего, чтобы упорядочить не- или разупорядоченное. Но это не единственное их предназначение. Правила нужны еще и для того, чтобы облегчить нам жизнь — зачем изобретать свою форму написания деловых писем, если за нас об этом уже кто-то позаботился? Конечно, современные так называемые «бунтари» и «креативные личности» не пользуются правилами, потому что «это не круто». Но дело вот в чем — человеческий разум так устроен, что регулярно выполняемые действия он стремится упростить, оптимизировать и — правильно — автоматизировать. Никому не надо объяснять, что автоматизированные действия совершенно не откладываются в памяти и не сопровождаются мыслительным процессом.
Так вот, пользуясь общеупотребительными выражениями, писатель услужливо прорубает туннель в действительности, пусть даже и вымышленной и совершенно закономерно, что читательское воображение может так и не понадобиться в прогулке по этому тоннелю. Соответственно, книга и все что хотел сказать автор — выветрится из головы уже через неделю. И, возможно, в следующий раз он не возьмет его с собой.

Воображение, а не автора.

Link | Leave a comment |